Из цикла "Пушкинские загадки": Вступление к Песни Третьей "Руслана и Людмилы" (2 часть)

Перейдем сразу к финальной части поэмы.
Акценты на мотиве девственности героини, мотиве овладения ею спящей (Черномор пытается, Руслан воздерживается), повторение Фарлафом преступления Черномора не позволяют игнорировать вероятность того, что Фарлаф попытается изнасиловать спящую Людмилу.

Убийством Руслана и похищением Людмилы оканчивается Песнь Пятая. Заключительная Песнь Шестая открывается лирическим вступлением, в котором рассказчик признается, что забросил поэму и возвращается к ней только по настоянию возлюбленной, в обществе которой проводил все это «тихое» время. В сущности, он поступает, как Фарлаф, убивший витязя, - «предает» поэму (поэта в себе) и наслаждается завоеванной у светского общества «добычей». Создается впечатление, что рассказчик дописал поэму до того места, которого хотел. Вернуться же к ней, по всей видимости, его вынуждает опасность возвращения заскучавшей подруги к «своим». Рассказчику приходится развлекать ее, как некогда Черномору похищенную Людмилу.  
То есть, мы можем увидеть в данном вступлении отражение возможного события с участием Фарлафа, позволяющее идентифицировать это событие, точнее, мы видим мотивировку «спрятанного» сюжетного решения – контекстные обстоятельства, которые направляют мысль рассказчика в данном направлении. Заметим, что в его предыдущем сообщении о подробностях своей личной жизни содержалась едва начатая любовная сцена со спящей Лидой. Ту историю он вспомнил, говоря о воздержании Руслана со спящей Людмилой, но рассказчик вел себя с Лидой совсем не как Руслан, а, скорее, как Фарлаф, если бы тот оказался на месте витязя. Хотя и Лида, судя по всему, не совсем спала.
Описание пути изменника в Киев усиливает наши подозрения. Мы находим здесь методичные указания времени суток, позволяющие заметить пробел повествования - промежуток времени, про который ничего не сказано и которого вполне могло хватить Фарлафу для его главного злодеяния.
Руслан, вероятно, был убит глубокой ночью. До утра оставалось несколько часов:

Всю ночь бесчувственный Руслан
Лежал во мраке под горою.
Часы летели...

Утром Черномор видит мертвого витязя:

Злодей от радости дрожит
И мнит: свершилось, я на воле!
Но старый карла был неправ.

Сделаем важное отступление. Почему Черномор не сбежал? Что значит последний стих? Никаких пояснений на этот счет далее не последует, перед нами «композиционная пробка". Создается впечатление, что кто-то (может быть, сам говорящий) не отпустил Черномора на волю или поймал и вернул его после попытки к бегству. О том, что карла был крепко связан, в поэме не говорится, да и едва ли бы в этом случае у него возникла мысль о воле. В чем смысл этой неопределенности? Учитывая нежелание рассказчика продолжать поэму, за которую он принимается лишь по настоянию возлюбленной, можно предположить, что, вернувшись к тексту, он представляет покинутое им повествование в образе коня, который является главным героем следующего за вступлением фрагмента. И, видимо, неслучайно состояние коня напоминает прощание рассказчика с музой в Эпилоге:

В его глазах исчез огонь!                  Но огнь поэзии погас..

Последний стих о Черноморе звучит как бы из уст коня, к седлу которого привязана котомка с карлой и который не даст ему сбежать или знает, насколько крепко он связан.
Так или иначе, стих "Но старый карла был неправ", точнее, отсутствие его пояснения дает понять о наличии лакуны в тексте, либо перекочевавшей в него из источника, либо явившейся результатом авторского произвола рассказчика. Тем самым манифестируется событийная недосказанность дальнейшего повествования: начиная с этого места, не все события, не все детали и причины событий получат достаточное освещение; возможные ответвления в сторону от основной сказочно-событийной линии (например, бегство Черномора, его поиски, вызванные необходимостью представить доказательство победы над похитителем Людмилы, и т.д.) просто пресекаются. Повествование скачет. Оно либо спешит к достижению некой цели, либо просто к скорейшему завершению, либо опасается каких-то опасностей и соблазнов, которые могут сбить его с пути, либо оно кем-то или чем-то понукаемо.

От карлы следует размашистый скачок к стиху "Стремится к Киеву Фарлаф" и повествование уже несет изменника в Киев. Но при этом, как кажется, теряется, по крайней мере, один день его пути.
Предыдущая сцена происходила утром, в следующей строфе, начинающейся наречием "меж тем", изображается стремительное движение Фарлафа:

Пред ним уже днепровски волны
В знакомых пажитях шумят;
Уж видит златоверхий град...

Фарлаф прибывает в город днем. Он, получается, провел в пути около половины суток. Ни об остановках, ни о ночной скачке ничего не говорится. Следуют безуспешные попытки разбудить Людмилу. Наступает ночь. Утром появляются печенеги.
Одновременно Финн принимается за воскрешение Руслана. Текст дает право думать, что сигналом к действию для колдуна становится не убийство подопечного, а нашествие печенегов:

Беда: восстали печенеги!

Но в это время вещий Финн,
Духов могучий властелин,
В своей пустыне безмятежной,
С спокойным сердцем ожидал,
Чтоб день судьбины неизбежной,
Давно предвиденный, восстал.

Обратим внимание на описание телесного изменения витязя:

И вспрыснул мертвою водою,
И раны засияли вмиг,
И труп чудесной красотою
Процвел...

Что за чудесная красота? Руслан стал красивее, чем был? Или речь идет о трупе, имевшем безобразные признаки тления, из-за чего его оживление могло выглядеть как наделение чудесной красотой? Если второе, то Руслан лежал в долине явно не одни сутки. Но не будем упускать из внимания и значение "изменение внешности героя". Финну, давшему повод полагать, что какая-то своя задача для него важнее жизни Руслана, могло быть выгодно такое превращение.
Руслан пускается в путь с карлой за седлом (поиски отменяются). В Киеве подготовка к битве, потом весь день сражение, закончившееся к ночи безрезультатно. Утром в бой вступает Руслан. То же расстояние, что и Фарлаф, Руслан, согласно времяисчислению поэмы, проделывает за сутки. Можно, конечно, предположить, что витязь решил выспаться перед битвой и заночевал неподалеку от пункта назначения, но и тогда результат будет не очень утешительный, потому что получится, что он затратил на дорогу столько же времени, сколько Фарлаф со своей "добычей драгоценной". Скорее всего, однако, Руслан всю ночь был в пути, "отдохнул" он до этого предостаточно. В таком случае трудно понять, почему Фарлаф добрался до Киева в два раза быстрее.
Может быть, "меж тем" и "пред ним" разделяет не несколько часов, а сутки и несколько часов или даже несколько суток? Повествование перескакивает через эти сутки или несколько суток, пресекает их возможную событийность, как только что была пресечена вероятность бегства Черномора, но вместе с тем позволяет заметить этот "тихий" промежуток.

Обращает также на себя внимание неопределенность и даже неуместность некоторых деталей и эпитетов, возникающих в описании Фарлафа после убийства Руслана:

Меж тем, Наиной осененный…

Колдунья исчезла сразу после того, как указала Фарлафу на спящего Руслана. В чем до сих пор проявляется «осененность» ею? По всей видимости, он чувствует ее защиту и покровительство. Но тогда странным кажется стих:

Летит надежды, страха полный.

Надежды на что? На вознаграждение? На удачный конец путешествия? Что ему угрожало? На пробуждение Людмилы? Когда он успел узнать, что она усыплена? На помилование? Он чувствует неотвратимость наказания?
Страха перед чем? Перед разоблачением? Перед наказанием? Перед опасностями пути? Зная характер Фарлафа, мы можем согласиться с тем, что названные состояния естественны для него, но было бы естественнее, если б страх предшествовал надежде, а не наоборот. В таком порядке, в данной ситуации и в свете "осененности" Наиной эти состояния требуют пояснения.
А может быть между "надеждой" и "страхом" прошли те самые сутки, за которые Фарлаф убедился в неестественности сна Людмилы, или несколько суток, на протяжении которых он пользовался этим? 

С Людмилой, тихо усыпленной...

Неуместность данного определения после описания всех обстоятельств усыпления и сна героини создает впечатление, что либо она была усыплена заново, либо имеется в виду открытие этого факта именно Фарлафом.

Дверь отворилася, пред ним
Явился воин неизвестный...

Почему Фарлаф - неизвестный Владимиру воин? Объяснение, конечно, можно найти (например, князь, погруженный в свои думы не сразу узнал Фарлафа, князь знает о Фарлафе не все, князь ожидал увидеть другого героя и т.д.), но все же его приходится искать, неопределенный эпитет сообщает Фарлафу элемент загадочности, заставляет приглядеться к нему.
Далее выясняется, что Фарлаф знает о волшебной природе сна Людмилы.

Мне в руки сонною досталась;
И кто прервет сей дивный сон?
Когда настанет пробужденье?
Не знаю — скрыт судьбы закон!

Тот же вопрос: как и когда успел узнать? Сказала Наина? Но в тексте разговора на эту тему нет, значит, если мы допустим этот разговор, можно допустить и многое другое.
Князь в отчаянии приникает к ногам Людмилы.

И бледный перед ним Фарлаф
В немом раскаянье, в досаде
Трепещет, дерзость потеряв.

Что случилось? Фарлаф чувствует свою вину в усыплении Людмилы или в невозможности ее разбудить? Или он так сочувствует князю? Или боится, что на него незаслуженно будет обращен гнев Владимира? Возможно, но мотив раскаянья тогда представляется неуместным. Естественной реакция Фарлафа выглядит, только если исключить какую-либо его информированность относительно сна Людмилы. Но мы уже видели, что он осведомлен. Знание далось ему опытным путем и следы этого опыта могут быть обнаружены?

Но с ним Фарлаф, чуждаясь славы,
Вдали от вражеских мечей,
В душе презрев тревоги стана,
Стоял на страже у дверей.

К чему эта патетика, если известно, что Фарлаф трус? Или это версия неучастия в сражении, представленная им Владимиру? Или Владимир так оправдывает для себя поведение будущего зятя? Заметим, что мотив чуждости славе возникает в тексте в отношении рассказчика и Ратмира. От кого охраняет Фарлаф Людмилу? Он боится пропустить ее пробуждение? Или боится, что кто-то воспользуется ее сном? Или он сам не прочь снова воспользоваться при удобном случае? Или, услышав о скачущем по городу могучем богатыре, о котором еще нигде не говорилось, что в нем узнали Руслана, Фарлаф охраняет Людмилу именно от него? Может быть, "тревоги стана" относятся к этому неизвестному богатырю, выскочившему из стана врагов? Ведь еще не факт, что Руслан крушил своим безумным мечом только печенегов. Тогда патетика процитированного фрагмента вполне уместна, хотя такое значение не очень сообразуется с характером Фарлафа. Так или иначе, опять не обошлось без таинственных ноток в отношении последнего и без множащихся в связи с ними вероятностей.

У ног Руслана объявил
Свой стыд и мрачное злодейство..

Про злодейство, допустим, понятно, а в чем стыд? В отлынивании от поисков Людмилы? Но понятие злодейства включает этот этап, поскольку он не колебался, когда Наина привела его на место убийства Руслана, то есть был к этому готов. Хотя, может быть, князю и Руслану Фарлаф излагал историю иначе, например, свалил значительную часть вины на колдунью. Недаром же он был прощен, не смотря на совершенно заслуженную казнь. Так или иначе, понятие стыда в данном контексте тоже требует пояснений.
Заметим также, что оброненное князем "Фарлаф... ужели?", вероятно, выражающее удивление, что в поисках Людмилы преуспел именно он, как будто произносится и рассказчиком, но уже с другим значением - имеющим отношение к вероятности ее изнасилования изменником.

Немаловажно и то, что изнасилование Людмилы способствовало бы более полной реализации сюжетной функции Наины, о которой Финн недаром говорил, что его премудрость ничего не стоит перед ее умом, и которая простилась с ним со словами:

Изменник, изверг! о позор!
Но трепещи, девичий вор!

За свой "девичий позор" она вполне могла отомстить позором возлюбленной Руслана, покровительствуемого Финном.
Наконец, напомним, что в начале Четвертой Песни рассказчик уличает в нецеломудренности "спящих дев" Жуковского. Нынешние недомолвки - как бы почва для следующего разоблачителя.

Все неопределенности не являются, конечно, доказательством того, что Фарлаф изнасиловал или пытался изнасиловать Людмилу, но благодаря им появляется возможность такой интерпретации событий, обусловленной, по-видимому, некими внутренними и/или внешними обстоятельствами переложения рассказчиком старинного предания. Релевантность данной интерпретации подтверждается прояснением указанных неопределенностей, а также тем, что она позволяет артикулировать возможную сюжетную линию, в основе которой лежит мотив целомудренности героини, по сути дела, представляет собой кульминацию этой линии. Мы убеждаемся, что столкнулись в начале Песни Третьей не просто с отступлением от основного сюжетного действия, а с завязкой данной линии.

Но продолжим…
Остановимся подробнее на описании пробуждения Людмилы:

Вздохнув, открыла светлы очи!
Казалось, будто бы она
Дивилася столь долгой ночи;
Казалось, что какой-то сон
Ее томил мечтой неясной,
И вдруг узнала — это он!

Дважды повторенное "казалось" создает впечатление, что рассказчик пристально вглядывается в Людмилу. Именно рассказчик, поскольку остальные персонажи (за исключением Черномора, старавшегося во всем угодить своей пленнице) до сих пор не интересовались ее ощущениями. Причем, первый раз он заостряет внимание на внешней причине состояния героини - долгом времени сна, второй - пытается проникнуть в его содержание. Первое наблюдение выглядит весьма поверхностным, если не предположить, что рассказчик испытывает сомнение в длительности этой ночи. Он, как кажется, успокаивает себя таким объяснением удивления Людмилы, пытаясь заглушить подозрение в ее притворстве. Заметим, что в форме "казалось" можно разглядеть и значение "могло показаться присутствующим", выражающее осведомленность рассказчика об этом притворстве.
Второе наблюдение, менее определенное, может согласовываться с первым и опровергать его: Людмила могла видеть свой неясный мечтательный сон на протяжении всей "долгой ночи", но причиной ее удивления могло быть именно содержание сна, а не его продолжительность. Но что могло быть удивительного в ее сне и "неясного" в ее мечте, если она, как говорится в Песни Пятой, видела во сне Руслана и томно произносила его имя? Или Людмиле снился супруг только в его присутствии? А, может быть, образ Руслана был вписан в какой-то "неясный" сновидческий сюжет, связанный с его убийством или с его внезапным превращением в Черномора непосредственно перед тем, как Людмилу охватил "дивный сон"? Напомним, что практически такая же замена произошла в брачную ночь.
Следующее затем узнавание выглядит странным в соотношении как с длительностью, так и с сюжетом сна. Мотив долгой ночи придает восклицанию "И вдруг узнала - это он!" характер воспоминания того, что ей предшествовало. Но тогда получается, что во время сна произошло нечто, что заставило ее на время забыть супруга. Не могла же она узнать Черномора, находящегося в данный момент в котомке? По отношению к нему "вдруг" было бы уместно, если предположить, что ей снился только Руслан. Акцент переносится на содержание сна, которое, как мы видели, весьма неопределенно. Мы начинаем сомневаться, что "мечта неясная" была связана именно с Русланом. Впрочем, наречие "вдруг" может обозначать как контраст между "неясной мечтой" и тем, кого узнала героиня, так и "запинку" пробуждения: мечта исчезла, настала смутная явь и в ней Людмиле вдруг предстает тот, кто снился.
Так или иначе, это наречие драматизирует момент пробуждения, однако, с сюжетной точки зрения, подобная драматизация уместна только в том случае, если перед проснувшимся встает выбор, сообразовывать свои действия с увиденным сном или прерванной им реальностью (вспомним Адриана Прохорова). Это заставляет нас приглядеться к описанию действий Людмилы, которое, действительно, не так однозначно, как нам казалось ранее.
Вспомнив нечто, она оказывается в объятиях князя, но в комнате, как минимум, два князя - Руслан и Владимир, титул Фарлафа в поэме не назван, хотя он, скорее всего, тоже князь. По крайней мере, за исключением хазарского хана Ратмира, поэма знает только два обозначения аристократов-воинов при дворе Владимира - витязь и князь, в чем между ними разница неизвестно, вероятно, под первым имеется в виду воин-богатырь аристократического происхождения. Руслан попеременно назван то витязем, то князем, вокруг спящей Людмилы "стоят уныло" "князья и витязи", "храбрый сонм богатырей с дружиной верною князей готовится к кровавой битве", Фарлаф назван в числе "трех витязей" на пиру у князя Владимира. Может быть, Людмила бросилась на грудь отца? Недаром Финн предвещал ее пробуждение словами:

И пред Владимиром предстанет
От очарованного сна.

Такое значение может быть объяснено дочерней любовью, периодическими превращениями Руслана в Черномора, изменением внешности витязя, внезапно вспыхнувшей любовью к Фарлафу, с чем должен был примириться отец.
Или она могла броситься на грудь Фарлафа, узнав в нем супруга-освободителя, которого, возможно, успела не только узнать, но и «познать» перед вторым усыплением или который снился ей в том самом "томном сне", сопровождаемом, возможно, его ласками.
Стих "Руслан не видит, не внимает" тоже перестает быть однозначным. Может быть, в нем имеется в виду не ослепление счастьем, а непонимание сути происходящего? Иначе почему Руслан перестает видеть и внимать в объятиях Людмилы? Что собственно он должен был видеть? Мотиву ослепления счастьем обычно сопутствует нечто, не попадающее в фокус зрения ослепленного, но различимое читателем. И чему он должен был внимать, если ничего, кроме пробуждения и объятий, не происходило? Другое дело, если бы обнимали не его.
Стих "Воскреснув пламенной душой" может, в свете сказанного, подразумевать ревность или ненависть. Возможно, к этому моменту относятся слова Финна "Врагов смутит твое лицо", очень странно звучащие после строк, предвещающих пробуждение Людмилы от прикосновения кольца? Кого мог иметь в виду Финн под "врагами" Руслана? Кроме Владимира, Фарлафа и Людмилы, не назван ни один присутствующий.

Дальнейшие строки не исключают вероятности того, что Людмила отдана в жены не Руслану, а Фарлафу как ее истинному, хотя, возможно, недостойным образом овладевшему ею супругу. Под "мрачным злодейством" могло подразумеваться убийство Русланом Рогдая, под "стыдом" - вынужденная месть Фарлафа за Рогдая. "Счастливый князь ему простил" - Владимир простил преступление Руслану за победу над печенегами. "У ног Руслана объявил" - Фарлаф признает в нем нового военачальника, заместившего Рогдая. Руслану на новом пиру уготована роль последнего, который, заметим, был зол в начале поэмы неизвестно на что. Не исключено, что на предыдущем витке Руслан подобным образом увел Людмилу у него из-под носа. Может быть, отсюда мучивший Рогдая страх перед "неведомой судьбой"?
Не исключено, что Фарлаф объявляет "свой стыд" "у ног" лежащего Руслана. В поэме эта и похожие формы не раз применялись по отношению к спящей Людмиле ("У ног Людмилы спит Руслан", "Склонясь у ног ее, заснул", "К ногам Людмилы сединами Приник...", "У ног ее стоял унылый"). Возможно, Руслан, увидев, кого обнимает Людмила, упал в обморок и принял от Людмилы эстафету "дивного сна". Возможно, он был вновь заколот Фарлафом. Или даже рассечен надвое. В прошлый раз предатель так и собирался убить соперника, но ограничился тремя колотыми ранами, в результате чего возник мотив незавершенного действия. Напомним и о словах Финна:

Прости надолго, витязь мой!
Дай руку... там, за дверью гроба -
Не прежде - свидимся с тобой!

Загробную встречу с витязем колдун планирует в нескором будущем, о себе же еще во время разговора в пещере он говорил: "Уже зовет меня могила". Это, как кажется, исключает вероятность убийства Руслана во дворце. Однако слова Финна необязательно означают предчувствие скорой смерти, к тому же, его времяисчисление всегда было довольно странным, вспомним хотя бы историю с Наиной. "Быстрый миг зла", на который "рок постиг" Руслана, растянулся ощутимо и включил убийство витязя, с Финном же за этот период ничего не произошло. И, может быть, не произойдет еще долгое время после второго убийства витязя. На самом деле, прощание с витязем исключает только вероятность дальнейшей помощи Финна. Колдун как будто дает понять, что эта помощь потребуется.

Владимир мог не узнать Руслана или быть в сговоре с Фарлафом. Последнему требовалось только изобразить смятение перед воскресшим "злодеем" и позволить ему разбудить Людмилу тем же способом, каким он ее усыпил.

Возможно, Людмила будет отдана в жены Черномору. В пользу такой вероятности говорит ряд неопределенных мест.

Но с тайным, грустным умиленьем
Великий князь благословеньем
Дарует юную чету.

Грусть князя может, конечно, относиться к дочери, которой предстоит попрощаться с девичеством. Но смущает запятая, разделяющая два эти эпитета: если бы речь шла о тайной грусти, запятой бы не было, а с нею создается впечатление, что тайна и грусть относятся к разным объектам, например, тайна - к некоему знанию, грусть - к трагическим событиям, которые придется претерпеть благославляемым и/или самому князю. Неоднозначно выглядит и союз "но", разделяющий нетерпение Руслана и благословление Владимира: он может обозначать мучительную для первого задержку, однако в поэме не сказано, что благословление длилось долго, и у нас появляется повод думать, что под "но" имеется в виду переход к описанию действий в "лагере противника", которые продолжатся вторжением Черномора. Владимир может быть в курсе того, что произойдет или может произойти ввиду каких-то особых отношений с Черномором. Например, Людмила могла быть обещана ему в качестве дани, недаром сразу после ее освобождения начинается вторжение печенегов. Возможно, дань должна быть уплачена именно таким образом. Возможно, подобная участь постигла старших сестер Людмилы, о существовании которых мы можем судить по именованию ее "меньшой" дочерью Владимира. Возможно, князь поссорился с Черномором и ожидал мести. Возможно, существовало какое-то пророчество или предупреждение. На то, что Владимир склонен к политическим компромиссам, указывает присутствие на свадебном пиру хазарского хана Ратмира, который позже будет назван соперником Руслана в "войне кровавой". Владимир соглашается на участие Ратмира в поисках дочери, а значит, готов отдать бывшему или настоящему врагу славян пол-царства. Неизвестно, как закончилось бы вторжение печенегов, если бы не вмешательство Руслана, силы, судя по описанию первого дня битвы, были равны. То есть, события поэмы происходят в неспокойный исторический период, возможно, вынуждающий к неприятным политическим решениям. Последние могли способствовать мрачному настроению, царившему во дворце князя в пророческом сне Руслана, и тому, что "черноморова" "тьма глубокая" слилась с этим дворцом.
Дважды раздавшийся в момент похищения "голос странный" мог служить знаком Владимиру  о состоявшейся сделке или свершившейся мести.

Вероятность женитьбы Черномора на Людмиле делает небесполезным союз с ним Наины, иначе непонятно, в чем он проявляется: она помогла Фарлафу убить витязя, но что от этого карле? Неужели вся интрига союза гибнет от того, что союзница забыла о заключенном в котомке союзнике? Да и забыла ли? Вполне возможно, что дважды произнесенное "Погибнет он!" реализуется в двух убийствах Руслана. Не исключено, что Наина имела другие мотивы, помимо мести Финну, в данном предприятии. Эта месть в контексте развернутой нами "политической" вероятности может касаться не только Финна и Руслана.
Прощальный монолог колдуньи, выражающий ее разочарование в пожилом возлюбленном и в самой себе, содержит формы не только первого и второго, но и третьего лица, в результате чего последние реплики приобретают черты двусмысленности:

Добился ты любви Наины,
И презираешь — вот мужчины!
Изменой дышат все они!
Увы, сама себя вини;
Он обольстил меня, несчастный!
Я отдалась любови страстной...
Изменник, изверг! о позор!
Но трепещи, девичий вор...

Обобщение, к которому приходит Наина ("вот мужчины!"), может говорить о ее опыте в любовных делах. Слова "сама себя вини", возможно, являются не признаком истерики (Какова ее вина, если на нее подействовало колдовство?), а говорят о причине несвоевременности ответного чувства. Наина страстно любила кого-то другого, из-за чего и не отвечала Финну взаимностью. Но тот человек ей изменил. "Изменником" она, возможно, называет его, а "извергом" Финна, пробудившего в ней страсть на старости лет. С Черномором Наина впервые встретится в момент заключения "анти-Русланова" союза, из других персонажей поэмы по возрасту ей подходят только брат-великан Черномора и князь Владимир. Первый практически не участвует в интриге, а второй вполне может оказаться объектом мести колдуньи, если предположить, что он, вопреки своей воле, только из политических соображений отдаст дочь (рожденную, вероятно, от соперницы Наины) в жены Черномору.

Обратимся к Финну. В этой "большой игре" его роль, по всей видимости, "миротворческая". Вероятно, он хочет, не препятствуя замыслу Наины, с помощью Руслана минимизировать для Владимира негативные последствия его осуществления и даже сделать в результате позицию князя более сильной, чем раньше - победа над печенегами и брак Людмилы с уже не представляющим опасности Черномором "гарантируют поддержку на востоке" и в то же время не сулят неблагоприятных изменений в славянском мире. О "политичности" Финна, то есть, использовании им Руслана с определенной целью, а не чистосердечной "отеческой" помощи, говорит выжидание колдуном момента для воскрешения, а также вручение заветного кольца только после оного. Финн мог развеять "очарованный сон" героини сразу после победы витязя над чародеем, но ему зачем-то было нужно, чтобы его подопечный повременил с удовлетворением любовной страсти и чтобы его возлюбленная досталась Фарлафу спящей. Об искреннем желании счастья Руслану и Людмиле, как кажется, говорить не приходится. Если только не понимать это счастье как-то по-особому. Финн, как можно полагать, помимо "политической", ставит перед собой большую духовную задачу.

Еще раз вчитаемся в его речь после воскрешения Руслана:

Судьба свершилась, о мой сын!

Что, собственно, свершилось к настоящему моменту? Похищена Людмила, больше, как кажется, ничего. А ведь для Финна очень важен момент "свершения судьбы", он, как было сказано ранее, "ожидал, чтоб день судьбины неизбежной, давно предвиденный, восстал". И это день воскрешения Руслана? Но оно не выглядит как новый сюжетный поворот, это - чудесное возвращение к прерванному течению событий, ничего судьбоносного мы здесь пока не видим.

Тебя блаженство ожидает.

Что же все-таки уже свершилось, если блаженство, которого так жаждет Руслан, еще только ожидает витязя в будущем? Или Финн имеет в виду какое-то другое блаженство? Но оно, так или иначе, должно соотноситься с тем, которое является главной целью поисков витязя.
Мотив блаженства проникает в следующий стих, который выглядит контрастно по отношению к сексуальному блаженству:

Тебя зовет кровавый пир. 

Но тут же говорится об обратной стороне этого нового блаженства - его трагическом характере:

Твой грозный меч бедою грянет.

Далее - затишье после боя:

На Киев снидет кроткий мир
И там она тебе предстанет.

Она - символ сексуального блаженства, ради которого лилась кровь.

Возьми волшебное кольцо,
Коснися им чела Людмилы,
И тайных чар исчезнут силы.

В свете динамики мотива блаженства в предыдущих стихах тайные чары можно понимать как те, которые вызвали сексуальное желание героя.

Врагов смутит твое лицо...

Вид Руслана в момент его духовного перерождения вызовет недоумение у людей, подверженных земным соблазнам. Что-то подобное с витязем, действительно, происходит: он "воскресает пламенной душой" и "не видит, не внимает".

Настанет мир, погибнет злоба...

Финн, вероятно, говорит о мире в душе, о политическом мире второй раз упоминать смысла нет.

Достойны счастья будьте оба.

Людмила станет истинной "супругой души" Руслана.
Далее речь идет о перспективе загробного существования.
При таком прочтении получается, что Финн ждал, когда ему удастся совершить (по сути дела, химическим путем) акт физического воскрешения, который для воскресшего станет иллюстрацией, подтверждением, обещанием и преддверием духовного воскрешения, духовного блаженства, ожидающего его в скором будущем. Финн, как мы можем полагать, спиритуалист, над ним тяготеет опыт превращения его недосягаемой возлюбленной в старую колдунью, он стремится добиться результата, противоположного этому опыту, с сохранением, так сказать, его структурных признаков.
И мы теперь понимаем, что за чету духов, охранявших "с начала мира" источники живой и мертвой воды, он спугнул - Адама и Еву. А кого же еще?
Не исключено, что Руслан уже подвергся какой-то "обработке" в момент воскрешения. В пользу этого говорят следующие строки:

Как безобразный сон, как тень,
Пред ним минувшее мелькает.

Возможно, "чудесная красота", обретенная Русланом, стала внешним проявлением его духовного преображения.
В такое прочтение, однако, не очень органично укладывается мотив "врагов", требующий какой-то дополнительной мотивировки. Ею может стать "политическая" часть плана - запланированное Финном превращение Владимира в союзника Черномора и врага Руслана. Духовное перерождение может сопровождаться физической смертью последнего. Ему предстоит в ожидании встречи со своим духовным отцом вкушать заслуженное загробное блаженство, Людмила же обретет счастье в земной плоскости.

Речь Финна может быть воспринята и с другой точки зрения. Был еще один ее слушатель - Черномор, которому, напомним, не чужда подобная "судьбическая" патетика:

И мнит: свершилось, я на воле!

Колдун, вероятно, увидел в смерти Руслана результат своих чернокнижных заклинаний ("И чернокнижным языком усердно демонам молился"), теперь же из слов Финна он мог заключить, что демоны избрали более сложный, но и более продуктивный способ его спасения: Руслан пробужден к жизни, чтобы привести Черномора к триумфу. Его, Черноморовым, мечом он разобьет киевлян и доставит карлу к Людмиле, после чего чары исчезнут и Руслан вернется в царство смерти. Ведь нигде не говорится, что Людмилу усыпил карла, его чародейство, согласно тексту, проявилось только в превращении в Руслана и обратно, поимка в сети, возможно, тоже имела механическую, а не магическую причину. Поэтому слова Финна о чарах он вполне мог связать именно с оживлением Руслана. Далее «демоны» уже прямо обращаются к Черномору, предрекая смущение киевлян при его виде, но это не помешает счастью седого колдуна (древнего Мазепы) с юной Людмилой и их спокойной мирной жизни в рабски подчиненном ему городе.

Но старый карла был неправ.

По крайней мере, отчасти. Композиционная «пробка», как мы видим, фокусирует прочтение речи Финна Черномором, подтверждая вероятность продолжающегося участия карлы в событиях.

Пора, пожалуй, остановиться. Хотя до конца, разумеется, еще очень далеко. Выводы пока делать рано.

PS. Напомним, на всякий случай, о «Капитанской дочке». Параллели с «Русланом и Людмилой» здесь очевидны: похищение возлюбленной героя предателем, пытавшимся его убить; нахождение ее в неволе; участие в развязке правителя, желающего выдать ее за героя замуж (Владимира/Пугачева). С «рассказчиковой» «фарлафовой» функцией перекликается обучение Швабрина у Сумарокова. Возможная опала Руслана перекликается с взятием под стражу Гринева. И т.д. Но самое главное - это мотив целомудренности. Нельзя сказать, что по отношению к Маше Мироновой этот вопрос стоит особенно остро, но все же вопросы возникают. Зачем Швабрин солгал, что между ним и Машей была сексуальная связь? Допустим, чтобы убрать с дороги Гринева. Почему Швабрин не воспользовался тем, что Маша была у него в плену? И не воспользовался ли? Судя по его клевете, к обрядовой стороне дела он относится не так чтобы уж очень трепетно. Наши подозрения усиливают то, что Швабрин, по всей видимости, изображен Гриневым с изрядной долей вымысла. Например, вымышленными представляются обстоятельства его превращения в сподвижника Пугачева, особенно стремительная стрижка в кружок. К чему этот цирк? Насколько помню, в «Истории пугачевского бунта» Пушкин упоминает о такой же стрижке пугачевских командиров в качестве поощрения, испрошенного их подчиненными. Так или иначе, актуальность мотива целомудренности в романе, как кажется, недооценена. Обусловлена же она может быть, в частности, отношением Гринева к собственному отцу, который почему-то ведет себя не совсем как отец. Собственно, об этом сомнении и «вещий» сон Гринева.
  

Из цикла "Пушкинские загадки": Вступление к Песни Третьей "Руслана и Людмилы" (1 часть)

Целью настоящей статьи является указать на многочисленные неопределенности, встречающиеся в тексте «Руслана и Людмилы», и их структурную функцию в поэме. Эта функция заключается в актуализации широкого пласта содержания, не различимого с первого прочтения. Предложенные в статье интерпретации, в сущности, являются не интерпретациями, а возможными сюжетными линиями, то есть, структурными элементами, входящими в план содержания произведения. «Неочевидный» способ их выражения, требующий реконструкции, обусловлен тем, что они представляют только отдельные грани упомянутого пласта, другие возможные линии, способные составить им альтернативу, будут представлять другие грани. Так или иначе, теоретическое осмысление затронутых закономерностей не входит в цели данной публикации, автор рассчитывает исключительно на «незамутненное» читательское восприятие поэмы.
Неопределенности выделены в статье жирным шрифтом, однако не все они равноценны. Можно выделить критические, требующие обязательного прояснения для восстановления логической сообразности текста (например, двоеточие после «ревнивца» или упоминание «врагов» в речи Финна), технические, не противоречащие логике повествования, но не ясные с точки зрения сюжетной функции (например, эпитет «счастливые», «воин неизвестный»), потенциальные, выполняющие ту или иную сюжетную функцию, но способные на большее ввиду их недостаточно реализованной семантики (например, «жертва скучного Гимена», сравнение Черномора с Гефестом).

Напрасно вы в тени таились
Для мирных, счастливых друзей,
Стихи мои! Вы не сокрылись
От гневных зависти очей.
Уж бледный критик, ей в услугу,
Вопрос мне сделал роковой:
Зачем Русланову подругу,
Как бы на смех ее супругу,
Зову и девой и княжной?
Ты видишь, добрый мой читатель,
Тут злобы черную печать!
Скажи, Зоил, скажи, предатель,
Ну как и что мне отвечать?
Красней, несчастный, бог с тобою!
Красней, я спорить не хочу;
Довольный тем, что прав душою,
В смиренной кротости молчу.
Но ты поймешь меня, Климена,
Потупишь томные глаза,
Ты, жертва скучного Гимена...
Я вижу: тайная слеза
Падет на стих мой, сердцу внятный;
Ты покраснела, взор погас;
Вздохнула молча... вздох понятный!
Ревнивец: бойся, близок час;
Амур с Досадой своенравной
Вступили в смелый заговор,
И для главы твоей бесславной
Готов уж мстительный убор.

Это вступление отталкивается, как кажется, от конкретных контекстных обстоятельств, однако "бледный критик", скорее всего, не имел прообраза: ни один из дошедших до нас критических отзывов о поэме до и после ее публикации не содержит подобных замечаний. Хотя не исключено, что кто-то из знакомых поэта высказывал мнение на этот счет и мог быть узнан его друзьями в образе "бледного критика". Но в любом случае мы должны рассматривать данное событие, прежде всего, как принадлежащее художественному миру произведения, наравне, скажем, со сделанным монахом переложением предания о Руслане.
Обращает на себя внимание принципиальная и неодноплановая неопределенность фрагмента: на неопределенный вопрос о замеченной в тексте неопределенности следуют неопределенная реакция и неопределенный пример правильного понимания данной неопределенности. Вместе с тем, основная тема угадывается достаточно легко, и ее интимность вполне подходит на роль мотивировки общей неопределенности вступления. Хотя, сразу заметим, и эту тему приходится реконструировать. По всей видимости, подразумевается прерывание сексуального акта в самом начале брачной ночи. Наиболее вероятным, на первый взгляд, представляется следующее прочтение:
Критик провоцирует рассказчика уточнить информацию о предшествовавших похищению сексуальных обстоятельствах. Тот призывает критика поставить себя на место вносящего подобное уточнение и устыдиться. Обращаясь к Климене, рассказчик выражает надежду, что она уделит больше внимания другому мотиву, также касающемуся неудовлетворенности в браке, но на этот раз связанному с особенностями партнера, делающими брак скучным.
Пафос защиты женской чести сменяется в этой версии пафосом освобождения женщины из уз нежеланного брака. Если эпизод с критиком ассоциируется со схваткой Рогдая и Руслана, то вторая ситуация подсказывает параллель между супругом Климены и Черномором. Эти две бросающиеся в глаза аналогии являются для данной версии связующими звеньями со сказочным действием - предыдущей батальной сценой и неизбежным последующим освобождением героини.
Такова «песенная» версия данного фрагмента.
«Песенный» режим – один из способов восприятия поэмы, характеризующийся небольшой требовательностью к логическим связям текста. Читатель слышит ее непрерывное ритмическое течение, улавливает общий ход событий, смены состояний и настроений, перечни деталей и т.д., не заостряя внимание на возникающих неопределенностях, ограничиваясь их самым поверхностным объяснением, не отвлекающим от «звучания мелодии». Зачастую читатель просто чувствует, «знает про себя», что какое-то объяснение здесь вроде бы есть, должно быть и не удосуживается уточнить – какое именно. В данном случае опорой для читателя-«меломана» могут служить указанные выше параллели со сказочным действием. К тому же, он, несомненно, разделяет мнение рассказчика о непристойности уточнений затронутого критиком места поэмы. Такому читателю очень важно попадать в тон певца, чувствовать то же, что и он, чтобы его внутренний басков не дай бог не усомнился в аутентичности исполняемого караоке.

Между тем, «песенную» версию фрагмента никак нельзя признать удовлетворительной. Прежде всего, мы не можем быть уверены, что рассказчик правильно понял вопрос критика - возможно, тот считает, что безрезультатность брачной ночи не отменяет статуса Людмилы как супруги, тогда как использованные рассказчиком обозначения его игнорируют, или, может быть, критик просто не все понял в описании этой ночи. Так или иначе, резкая и высокомерная реакция рассказчика на достаточно уравновешенный, пусть и провокационный, вопрос подчеркивает субъективность его интерпретации, оставляя другие варианты в силе. Не очень понятно, почему рассказчик называет критика предателем. Как соотносится заявление рассказчика о своем молчании и последующее обращение к Климене, которое можно понимать как ответ критику?
О неслучайности этих неопределенностей дает повод судить двусмысленная параллель, которая ставит «песенную» трактовку с ног на голову: поскольку Климене соответствует подчеркнуто замужняя Людмила, ее муж-ревнивец соотносится не только с Черномором, но и с Русланом. Рассказчик, таким образом, оказывается в позиции Фарлафа. Взглянув в этом ракурсе на схватку критика и рассказчика, мы заметим, что она, и вправду, больше напоминает столкновение Рогдая с Фарлафом, чем битву первого с заглавным героем: предлагая критику самому ответить на его вопрос, соглашаясь, что у того есть повод для спора, не желая в нем участвовать и признавая за собой лишь "правоту душою", рассказчик, по сути дела, оставляет победу оппоненту. Релевантность "антируслановой" линии подтверждается перекличкой следующего сразу за лирическим вступлением описания «драгоценного союза» Черномора и Наины со "смелым заговором" "Амура" и "Досады своенравной". Черномор ассоциируется с Амуром благодаря тому, что в свете явного источника эпизода пребывания Людмилы в замке Черномора - поэмы И.Ф. Богдановича "Душенька" - карлик оказывается на месте Амура; Наина же ассоциируется с Досадой ввиду скандальных обстоятельств ее последней встречи с Финном. В результате заговора сказочных колдуна и колдуньи Людмила, действительно, окажется в руках Фарлафа.

"Фарлафовские" параллели дают понять, что содержанию фрагмента присущ принципиально вариативный характер: одни и те же элементы имеют значения, принадлежащие противоречащим друг другу версиям текста. В результате побуждаемой данным открытием семантической ревизии фрагмента мы обнаружим, что эта неоднозначность имеет чрезвычайно широкий характер и располагает не к двум, а к необозримому количеству прочтений. Неопределенности подстерегают нас здесь буквально на каждом шагу. Приведем наиболее заметные из них:

1. Что значит "в тени таились" - не привлекали к себе широкого внимания, укрывались от глаз публики, имели какое-то скрытое содержание?
2. Кто такие "мирные, счастливые друзья" - избранный круг или категория доброжелательных читателей?
3. О чем говорит такая идиллическая характеристика? Эпитет "мирные", допустим, противопоставляет их "воинственности" критика, но какую смысловую нагрузку несет эпитет "счастливые"? У них счастливая жизнь? Их делают счастливыми стихи рассказчика? Они обладают каким-то свойством, недостающим "несчастному" критику?
4. Под "стихами моими" имеются в виду первые песни поэмы или другие стихи рассказчика?
5. Что именно вызвало "гневную зависть" - успех рассказчика у друзей, его талант, его муза, какие-то качества одного или нескольких героев поэмы, какие-то связанные с ней контекстные обстоятельства?
6. Что значит "ей в услугу" - по причине зависти, с целью возбудить зависть, выражая зависть, испытываемую другим человеком?
7. Почему вопрос "роковой"? Это сарказм или имеются в виду серьезные последствия вопроса? Для кого они могут быть роковые - для рассказчика, критика, друзей, Климены?
8. Вопрос критика изменен или передан точно в форме несобственно прямой речи?
9. Что именно интересует критика - недопонятая им фактическая сторона дела или причина допущенной рассказчиком ошибки?  
10. Как соотносятся в его вопросе понятия "друг" и "супруг" - Руслан - друг и супруг Людмилы или Руслан - друг, а супруг - другое лицо?
11. "Дева" и "княжна" в контексте вопроса - синонимичные понятия или антонимичные?
12. Что значит "на смех ее супругу" - "выставляя супруга на смех" или "предоставляя супругу повод посмеяться"?
13. Если первое, зачем рассказчику, по мнению критика, выставлять супруга на смех - из-за чувства превосходства над ним или из зависти ему? Если второе, над чем рассказчик, по мнению критика, может предоставить повод посмеяться супругу - над мнением о целомудренности Людмилы, над своим соперником или над чем-либо еще?
14. В каком месте заканчивается вопрос - на знаке вопроса или двумя стихами ниже, ведь обращение "добрый мой читатель" свойственно для критиков? Или вопрос простирается еще дальше?   
15. Где "тут" должен увидеть читатель "злобы черную печать" - в побудительных мотивах вопроса, тех мест текста, которые его вызвали, в гневном ответе рассказчика?
16. Почему рассказчик называет критика предателем - тот открыл какую-то его тайну, поставил в неудобное положение, не проявил писательскую солидарность?
17. Почему рассказчик спрашивает критика,  что ему отвечать - он не знает ответа или хочет сказать, что критик сам знает ответ и причину, по которой ему неудобно его произнести?
18. Почему критик, по мнению рассказчика, должен покраснеть - ему должно стать стыдно за свое непонимание текста, свою попытку извратить его, свою попытку причинить вред рассказчику?
19. Почему рассказчик называет критика несчастным - из жалости к его нынешнему заблуждению или каким-то его перманентным личным качествам?
20. О чем мог быть спор - о правильности применения к героине данных обозначений, отношении рассказчика к своим героям, мотивах заданного вопроса?
21. Почему рассказчик не хочет спорить - он боится поражения или считает критика недостойным соперником?
22. В чем состоит "правота душою" рассказчика - в том, что он правильно применил данные обозначения к Людмиле, или в том, что он по уважительной причине применил неправильные обозначения?
23. Кто такая Климена - близкая знакомая рассказчика, некая известная ему женщина, его идеал, обобщенный образ читательниц, которым в Посвящении адресована поэма?
24. Кто такой Гимен - бог брака Гименей или персонализированная девственная плева (hymеn - лат./англ./фр.)? Можно ли поверить, что последнее значение этого слова здесь не при чем?
25. Почему Климена плачет, краснеет, вздыхает, читая стихи рассказчика, - она одобряет или не одобряет прочитанное?
26. Что понятно рассказчику во вздохе Климены - одобрение или неодобрение?
27. Почему после слова "ревнивец" стоит двоеточие - это опечатка или имеется в виду, что дальнейшая речь звучит из его уст?
28. Чьи любовь и досада имеются в виду - Климены, рассказчика, ревнивца?
29. Что за убор предназначен для главы ревнивца - рога или лавровый венок?

Перечисленные вопросы возникают в связи с тем, что в данном фрагменте используются неоднозначные синтаксические конструкции, не имеющие ясной мотивировки эпитеты, а также умолчания, иносказания и двусмысленности. Большинство вопросов, казалось бы, не вызывает затруднений, но, во-первых, фактически они возникают - ответы даже на "нетрудные" вопросы читателю приходится подбирать самому; во-вторых, в некоторых случаях варианты ответов на более «трудные» вопросы, задающие новые тематические акценты, побуждают выбирать менее очевидные ответы на «нетрудные» вопросы. Каждый из сформулированных вопросов предполагает, как минимум, два варианта ответа, а это значит, что можно получить более 2 в 29 степени (536870912) вариантов трактовки.

Начнем.
1. Рассказчик воспринял вопрос критика как провокацию, полагая, что тот ждет более конкретной информации о брачной ночи Руслана и Людмилы. И действительно, текст не дает уверенности, что героиня осталась девственницей; в тех местах, где рассказчик касается этого обстоятельства, полной определенности нет.
                                   .. Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали... Вдруг
Гром грянул..

Какие восторги? Имеется в виду самое начало или уже основная часть полового акта?

И вдруг минутную супругу
Навек утратить...

Опять же, с какого момента прошла минута? С начала полового акта или с момента дефлорации?
В дальнейшем к Людмиле несколько раз применяются обозначения, соответствующие отсутствию результата брачной ночи, но их контекст допускает вариативность:

Мысль о потерянной невесте
Его терзает и мертвит.

Эти строки, возможно, подразумевают скорбь о неначавшейся семейной жизни. Напомним, Владимир аннулировал брак витязя с Людмилой и объявил свою дочь снова незамужней.

Иль суждено, чтоб чародея
Ты вечной пленницей была
И, скорбной девою старея,
В темнице мрачной отцвела?

Здесь, возможно, имеется в виду жизнь без ласк, как незамужняя дева.
В ответ на провокацию рассказчик дает понять, что «несчастный» критик страдает сексуальной неполноценностью и поэтому насыщенные эротикой стихи первого вызывают у него воинственное раздражение, он не в состоянии проникнуться их совершенством, в отличие от мирных друзей, которые потому и «счастливые», что в сексуальном плане у них все в порядке. Форма "ей в услугу" используется в значении "возбуждая и/или питая ее в себе". Вопрос становится роковым для самого задавшего. Не исключено, что в оригинале вопрос звучал иначе и сама форма изложения его рассказчиком ранит критика. Хотя, может быть, достаточно было объявить, что этот вопрос сделан из зависти и злобы, которые, как казалось критику, он в свои слова не вкладывал, чтобы ему открылся смысл, заставивший его краснеть от стыда. Обращение рассказчика к Климене и ревнивцу, с которым ассоциируется критик, триумфально завершают разгром последнего.

2. Критик желает подчеркнуть ревность рассказчика не только к Руслану, но и к Черномору. Именно последний, по мнению первого, является супругом Людмилы и ему будет смешно услышать, что ее зовут "девой" и "княжной". Основанием для такого мнения является то, что героиня в данный момент находится в замке бородатого карлы. Этот вариант согласуется с "Душенькой" Богдановича, в проекции которой, как мы говорили, Черномор оказывается на месте Амура, а Людмила на месте его молодой строптивой супруги Душеньки.
Отметим еще ряд двусмысленностей в тексте, дающих повод отнести к Черномору обозначение супруга:

Добро, колдун, добро, мой свет!

Людмила, хотя и с сарказмом, использует традиционное русское обращение к супругу.

Колдун решился наконец
Поймать Людмилу непременно.
Так Лемноса хромой кузнец,
Прияв супружеский венец
Из рук прелестной Цитереи,
Раскинул сеть ее красам...

Здесь мы видим даже не двусмысленность, а прямое сопоставление двух супружеских пар: Черномор-Людмила / Гефест-Афродита.

В ней сердце дрогнуло. «Руслан!
Руслан!.. он точно!» И стрелою
К супругу пленница летит...

Поскольку Руслан в следующий момент превратится обратно в Черномора, у нас есть повод предположить, что говорится о последнем.

Молчи, коварный чародей! —
Прервал наш витязь: — с Черномором,
С мучителем жены своей,
Руслан не знает договора!

Эта синтаксическая двусмысленность рождает любопытный интертекстуальный эффект, вызывая ассоциацию со сказкой о Синей Бороде. Черномора Финн назвал "красавиц давним похитителем", между тем никаких пленных красавиц мы в его замке не видим, если не считать таковыми служанок, для чего у нас нет достаточно оснований. То ли у каждой из красавиц нашелся свой освободитель, то ли их всех ждала более печальная судьба. В сказке разоблачительницей Синей Бороды становится младшая дочь его соседки, Людмила названа меньшой дочерью князя Владимира.
Намек на супружество Черномора побуждает рассказчика вспомнить Климену, томящуюся в неволе у своего скучного «карлы». Он дает понять, что столь непривлекательным соперникам более подобает мучиться ревностью, чем обожаемым их женами прогрессивным сексуальным поэтам.

3. Критик имеет в виду конкретную контекстную ситуацию, угадав ее черты в поэме. Рассказчик полагает, что тот выдал или собирается выдать его прообразу Черномора, на что и намекает в своем вопросе.
Последующее развитие событий зависит от того, как воспримет эту информацию молодая жена «черномора» и какие действия предпримет последний. Рассказчик допускает самое неблагоприятное развитие событий, вопрос может оказаться «роковым» для него самого. Двоеточие случайно соскакивает в текст, знаменуя возможную концовку в духе «Каменного гостя». Хотя не исключено, что эта история, мужественно творчески преломленная, станет залогом поэтической славы рассказчика (обеспечит ему терновый и лавровый венцы).
На возможную трагическую развязку указывают и дантевские реминисценции. Вопрос критика изложен в форме терцины. Его бледность напоминает самого Данте, спускающегося через круги ада. В обращении к Климене угадываются контуры истории Паоло и Франчески: Франческа отдалась брату своего мужа во время чтения романа о рыцаре Ланселоте. Заставший любовников муж убил обоих. Напомним, что Данте встречает их души кружащимися в вихре сладострастников во втором круге ада. В свете этого источника критик оказывается одновременно на месте Данте и на месте младшего брата Паоло, выдавшего его ревнивцу; рыцарский роман заменяют стихи рассказчика.

Ограничимся пока этими вариантами, про остальные речь пойдет в другой раз. Мы также не будем делать сейчас выводы о структуре фрагмента, природе, причине и цели составляющих его неопределенностей. Наша нынешняя задача – показать перспективы чтения поэмы в свете актуализированных здесь мотивов. Именно чтения, потому что «Руслана и Людмилу» нельзя считать прочитанной. Почти все, что говорилось об этом произведении, относится к «песенному» режиму его восприятия, чуть приправленному комментаторскими изысками. В поэме огромное количество неопределенных мест, до прояснения которых мы даже, собственно, не имеем права спрашивать: А кто ее написал? Необходимо честно прочитать текст, понять лежащую в его основе систему закономерностей, а уже потом, если без этого нельзя будет обойтись, лезть за биографическим подсказками. И да, «песенный» режим здесь тематизирован, то есть включен в качестве объекта изображения в более широкий план содержания, который мы и пытаемся не реконструировать пока (хотя и этим обязательно займемся), а наметить - идентифицировать в некоторых пунктах.
 
Итак, отметим следующие моменты:
1. Соотнесенность рассказчика с Фарлафом: он как будто предает собственное повествование, отвлекаясь от мыслей и чувств главного героя и уклоняясь в сторону каких-то личных переживаний.
Отчетливость этой тенденции придают параллели с «Сидом» Корнеля. Победа Руслана над Рогдаем перекликается с поединком между Доном Родриго и графом Гормесом, который являлся опорой государства, главным военачальником. Рогдай, "надежда киевлян", "мечом раздвинувший пределы богатых киевских полей", не менее значительная фигура (причем сюжетная функция этой значительности в поэме никак не реализована). Нужда в графе Гормесе особенно чувствуется, когда к городу приближаются мавры. Спасает Мадрид дон Родриго, возглавивший защитников. За этот подвиг король прощает Сиду убийство графа и ему открывается дорога к личному счастью - женитьбе на дочери графа Гормеса Химене. Руслан оказывается ключевой фигурой в сражении с печенегами, подступившими к Киеву. И так же после этой победы он получает право на брак с возлюбленной.
Мы теперь можем думать, что Руслан был движим не только страстью к Людмиле, но и обязанностью искупить нечаянное убийство высокопоставленного соплеменника. Эта коллизия неизбежно сообщается образу витязя, но мы ее не видим, она уходить в глубокую тень, на передний план выходит его сексуальное желание. Хотя вполне вероятно, что воздержание Руслана со спящей Людмилой имеет другую причину: возможно, он желает сначала доставить дочь к отцу, объявить о вынужденном государственном преступлении, получить прощение, а уже после этого предаться личному счастью. Заметим также, что убийство Рогдая может оказаться причиной помилования Фарлафа, которому ничего не стоит преподнести свое злодеяние как месть за соратника.
Перед нами нереализованная рассказчиком версия событий, оставившая след только в самой конфигурации сказочных событий.
2. Актуализация в проблемном модусе мотива целомудренности героини.
3. Двойственность финальной ситуации.

Проблемы композиции

Композиция сейчас никого не интересуют. Самая неактуальная тема. Потому что как раз самая актуальная. Как все устроено в целом? Этот вопрос кажется едва ли не издевательским. Мы все находимся внутри композиции, о которой только и знаем, что она композиция. То бишь, это первая и главная характеристика того, где мы находимся. Перескоки с темы на тему, с источника на источник, с жанра на жанр, с формата на формат, с одной точки зрения на другую, тексты, фотки, ролики, клипы, картинки, треки, чаты, реплики, цитаты, ссылки - все это элементы композиции, в которой мы чувствуем себя уже вполне привычно, даже комфортно - вроде под что-то подобное и заточен человеческий разум. И главная характеристика всего этого, повторяю, композиция. Любая тема необходимо включает в себя, помимо своего содержания, возможность перейти к другой теме, другому формату, другому модусу восприятия. Разумеется, и на реальность это все проецируется: она тоже предстает как разветвленная и разношерстная композиционная конструкция. И да, копозиционность этой конструкции нас совсем не интересует, ибо ее никаким образом не охватить в целом, а кто пытается, тот или дурак или жулик. Гораздо важнее - прожить, прочувствовать эти сегменты композиции, что-то о себе новое узнать, или что-то из себя залежавшееся извлечь. Мучительнее всего - пребывать в очередном сегменте впустую, ничего не чувствуя, не понимая, не делая. Из композиционных проблем нас интересует сейчас только конструктивный принцип восприятия ряда сегментов (от чего к чему переходить и как, ничего не теряя) и приемы сочетания элементов для выражения какой-то мысли. И интересуют, собственно, не технологии, а чьи-то находки. Ибо технологии быстро устаревают и слишком уж хорошо знают чего хотят. А наше стихийное композиционное творчество-путешествие, по факту, очень непредсказуемо. Да, нам сейчас интересны изобретения, а не открытия. Нет сейчас единого смыслового пространства, в котором мы были бы все вместе закрыты, закупорены и совершаемые в котором частные открытия дарили бы ощущение, что его можно познать в целом, композицинно. То есть, оно, разумеется, есть, но пытаться умозрительно воспарить над ним - смешно. Все частные исследования композиционного целого выглядят поэтому тоже подозрительно, неактуально, нагло. Ну и, собственно, главный вывод - их надо делать хорошо. Если было бы актуально, то аудитория достроила бы, на ее заинтересованное сотворчество можно было бы положиться. А так...

Любовь земная. Из дневников С.А. Толстой

26 марта 1901. Здоровье Льва Николаевича лучше, если не считать еще боли в руках. Внешние события как будто придали ему бодрости и силы. Со мной он ласков и опять очень страстен. Увы! это почти всегда вместе.

2 февраля 1904. В Москве я узнала, что в «Журнале для всех» в марте напечатают мою поэзию в прозе «Стоны», с псевдонимом Усталая.

3 августа 1909. Хотела объяснить Льву Ник—у источник моей ревности к Черткову и принесла ему страничку его молодого дневника, 1851 года, в котором он пишет, как он никогда не влюблялся в женщин, а много раз влюблялся в мужчин. Я думала, что он, как П. И. Бирюков, как доктор Маковицкий, поймет мою ревность и успокоит меня, а вместо того он весь побледнел и пришел в такую ярость, каким я его давно, давно не видала. «Уходи, убирайся! — кричал он. — Я говорил, что уеду от тебя, и уеду...» Он начал бегать по комнатам, я шла за ним в ужасе и недоумении. Потом, не пустив меня, он заперся на ключ со всех сторон. Я так и остолбенела. Где любовь? Где непротивление? Где христианство?
  • Current Music
    Emergency! 2003-08-26 Shinjuku Pit Inn, Tokyo
  • Tags

Смерть и духовность. Из дневников С.А. Толстой

В Дневнике Льва Николаевича в то время записан крик его сердца:
«26-го февраля. Похоронили Ванечку. Ужасно! Нет, не ужасно, а великое душевное событие. Благодарю тебя, Отец».
На третий день, 25 февраля, Ванечку отпели, заколотили гробик, и в 12 часов дня отец с сыновьями и Павлом Ивановичем Бирюковым вынесли гробик и поставили на наши четырехместные большие сани. Сели мы с мужем друг против друга и, провожаемые друзьями, тихо двинулись.
В письме к сестре Тане пишу впоследствии, описывая ей все события смерти Ванечки: «И вот, Таня, все время без единой слезы, пока отпевали Ванечку, я держала его ледяную головку в руках, согревала его мертвые щечки руками и поцелуями, и я не умерла от горя, и теперь, хоть и плачу над этим письмом, но живу и буду, верно, долго жить с этим камнем на сердце».
Молча везли мы с Левочкой наше последнее любимое дитя, нашу светлую будущность.
....
Пишет он в Дневнике:
«27 марта 1895 г. Соня все также страдает и не может подняться на религиозную высоту. Причина та, что она к животной любви к своему детищу привила все свои духовные силы».

Говно как светская тема. Из воспоминаний А.О. Смирновой-Россет

— «Опять шалость и весьма не­приличная, что за страсть?» — «Но это же не я, так говорит их кузина, графиня Воронцова-Дашкова, Вот она, так шалунья: она называет  военного  министра Гавнаховский и это во всеуслышание, когда он у них обедает. Она переняла это слово у Марии З..., которая произнесла его перед посланницей.
..................................

— Скажи, пожалуйста, вы часто ссорились и бранились в институте?
— Там не позволено было говорить дура, а говорили противная, а самое ужасное было, если скажут — не забудьте, что вы сделали пушку при учителе.
— Неужели вы не знали настоящего назва­ния этого грешка?
— Вероятно, знали, но так было принято. Не знаю, как это случилось, но бедная Шторх при Плетневе сделала пушку и так сконфузилась, что сказала: «Право, это не я».— «Да я вас и не обвиняю, г-жа Шторх». Мы все покраснели. «Mesdames, какой стыд».
Плетнев нам читал «Онегина», и когда он говорил «и панталоны, фрак, жилет» — все шепотом сказали: «Mesdames, какой, однако, Пушкин индеса»*. Ты зна­ешь, что государь только что воцарился, вызвал Пуш­кина в Москву и сказал ему, что он надеется, что он переменит свой образ мыслей, и взялся быть его цен­зором. Государь цензуровал «Графа Нулина», У Пуш­кина сказано «урыльник». Государь вычеркнул и на­писал «будильник». Это восхитило Пушкина. «Это за­мечание джентльмена. А где нам до будильника, я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской ва­зой».
........................................

В 1810 году получили неожиданное известие, которое взволновало весь двор. Наполеон просил руки великой княжны Екатерины Павловны. Рибопьер мне рассказывал, что утром за завтраком великая княжна с приближенными шутила и смеялась над принцем Ольденбургским, который не скрывал своих чувств (между нами будь сказано — у него был постоянно понос).
...........................................

— Знаете ли вы, Киска, что Жуковский очень любит шутить, он в ужасе от сальностей, и я тоже, вот Пушкин — любитель непристойностей
— К несчастью, я это знаю и никогда не мог себе объяснить эту антитезу перехода от непристойного к возвышенному, так же как я не понимаю, как вы и Жуковский можете говорить о грязных вещах. А вы еще смеетесь?
— Еще бы, когда я вспоминаю историю Жан-Поля Рихтера, которую он рассказывал, говоря: «Ведь это историческое происшествие». А вот эта история. Великий герцог Кобург-Готский пригласил Жан-Поля провести у него несколько дней и написал ему собственноручно очень милостивое письмо. После обильного обеда, не найдя никакой посуды и тщетно проискав ее во всех углах корридоров, в которых он мог бы облегчить себя от своей тяжести, он вынул письмо великого герцога, использовал его, выбросил за окно и преспокойно заснул. На другой день великий герцог пригласил его к утреннему завтраку на террасу, показывал ему цветники и статуи. «Самая красивая — Венера, которую я приобрел в Риме», и дальше — «Вы будете в восхищении». — Но, о ужас! Подходят к Венере, — у нее на голове письмо герцога, и желтые потоки текут по лицу богини. Герцог приходит в ярость против своих слуг, но подпись: «Господину Жан-Полю Рихтеру» успокаивает его. Вы представляете себе смущение бедного Жан-Поля. Читали ли вы его столь скучные рапсодии?

Замешательство автора "Домика в Коломне". Из записок кавалерист-девицы Н. А. Дуровой

Я не буду повторять тех похвал, какими вежливый писатель и поэт осыпал слог моих записок, полагая, что в этом случае он говорил тем языком, каким обыкновенно люди образованные говорят с дамами... Впрочем, любезный гость мой приходил в приметное замешательство всякой раз, когда я, рассказывая что-нибудь относящееся ко мне, говорила: «был!... пришел!... пошел!... увидел!...» Долговременная привычка употреблять «ъ» вместо «а» делала для меня эту перемену очень обыкновенною, и я продолжала разговаривать, нисколько не затрудняясь своею ролею, обратившеюся мне уже в природу! Наконец Пушкин поспешил кончить и посещение и разговор, начинавшийся делаться для него до крайности трудным.
Он взял мою рукопись, говоря, что отдаст ее сейчас переписывать; поблагодарил меня за честь, которую, говорил он, я делаю ему, избирая его издателем моих записок, и, оканчивая обязательную речь свою, поцеловал мою руку!.. Я поспешно выхватила ее, покраснела и уже вовсе не знаю для чего сказала: «Ах, боже мой! Я так давно отвык от этого!» На лице Александра Сергеевича не показалось и тени усмешки...

Давние традиции. Из записок кавалерист-девицы Н. А. Дуровой

"Ах, вы, верно, едете в театр!" - "Да; не угодно ли вам вместе с нами?" - "Не стесним ли вас?" - "Нисколько!.." В семь часов пришли сказать, что карета подана, и мы пошли, я могла бы сказать, что мы высыпались к подъезду; нас было ровно восемь человек, а карета двуместная! "Как же мы поместимся?" - спросила я с удивлением. "Это я улажу, - сказал N. N***, поспешно усаживая меня в карету, - садитесь плотнее в угол!" Я думала, что он мог бы и не давать мне этого совета, потому что остальные семь человек, верно, так плотно прижмут меня в этот угол, как бы мне и не хотелось, а я, на беду, взяла с собою плащ. Не знаю, каким непостижимым средством N. N*** усадил всех нас так, что сидели покойно, не измяли нарядов и не задохлись, хотя все мы были приличного роста и полноты, то есть не было между нами ни карлиц, ни скелетов. Хвала тактике твоей, почтенный N. N***, думала я.
pyatnica_transport_01